Стихи разных лет

Питер.

Площадь Александра Невского I.

Последний вагон. Служащий метро закрывает дверь в кабину машиниста. Подходит к кнопке связи и сообщает: «Я в последнем вагоне». Заходит второй служащий. Поезд трогается. Первый возвращается к двери и открывает её. Заходит внутрь. Тут же выходит. Закрывает её.

- Это в последнем вагоне бомба?

- Проверь сам ещё раз, там бомба или нет.

Второй открывает дверь, и оба заходят. Секунд через 20 выходят. Закрывают дверь.  Сидящая рядом девушка, обращаясь к недовольной  подруге: «Послушай припев, тебе должно понравиться!».

Питер.

Василеостровская.

Памятник в виде вагона трамвайчика. Молодой человек. Гитара и комбик в клетчатой сумке на колёсиках.  Цой. Рядом изрядно пьяный мужик. В правой руке пол-литра, левая на слове «перемен» устало (с усилием явно недостаточным), вяло выбрасывается вверх. Остальной текст сопровождается не менее расслабленными и аморфными телопокачиваниями и извиваниями.

Памятник Мюнхгаузену. Мужчина, гитара. Неразборчивое пение прерывается громким и надрывным криком женщины. Она стоит напротив, так близко, что их лбы соприкасаются, и орёт ему прямо в лицо. Протяжное, хриплое «а», будто поднимающееся, рвущееся из самой грудной клетки. Но есть в нём, в самой интонации, что-то насмешливое, едва уловимое, что оставляет смутное ощущение наигранности происходящего. Далее следуют посылаемые в адрес мужа попеременно: посылания, проклятия и признания в любви — кульминационное снятие пальто и катание по брусчатке всё с тем же истошным «а», застрявшем в трахеи; нецензурная брань и робкие попытки мужа успокоить жену, иногда приносящие результат. Получасовое представление на глазах удивлённых и смущённых (редко — улыбающихся) прохожих заканчивается. Гитара и микрофон со стойкой убраны, разносящееся «а» звучит чисто, злобно и гневно, но стихает с появлением шатающейся, словно пьяной, девушки, которая спотыкаясь и чуть не падая, тащится мимо. Её берут под руки и, что-то спросив, уводят.

Питер.

Проспект Ветеранов.

На лестнице перехода пахнет мочой и чем-то кошачье-рыбьим, кислым, противно забирающимся в нос. 20:59. Крытая площадка остановки. Сборище маршруток. Тусклый, затерявшийся свет. Рекламные щиты и их вопящая краснота. Тлеющий от непогашенной сигареты мусор в урне. Перебивающий всё запах гари. Желание поскорее уйти.

Питер.

Сенная.


Люди. Запахи. Музыка наперебой. Суета. Смутные воспоминания о Мармеладове. Девушка в короткой юбке и ярких колготах с круглой, внушительной дыркой на внутренней стороне бедра. Тест на беременность в мусорке у лавки, замкнутой колёсами телеги. Одна полоска.

Питер.

Новочеркасская.

22.15. Пустой, почти безлюдный переход. Выход №5. Голые, чистые стены. Белый свет. Молодой человек, электровиолончель. Музыка льётся, отдаваясь эхом. Выход №2. Обшарпанные стены, жёлтый свет. Мужчина что-то поёт, гитара. Гулкий звук дробится и вязнет. От одного до другого — меньше минуты хода. Изгиб перехода глушит обоих, разделяя два мира.

Питер.

Приморская.

Серые многоэтажки в тон неба, посреди которого белой светящейся сферой висит солнце, лишь изредка проступающее сквозь пелену. День без теней и света. Отсутствие и, в тот же момент, уверенность в простоте: всё есть и всё будет, без причин и цели — само по себе. Отрешённость и многовековое безразличие. Чувствуешь себя лишним и слишком живым, утратившим что-то бесконечно важное, потерявшим самую суть. Что-то, что позволило бы смотреть на всё это без печали и грусти, без тоски, заполняющей сердце.

 

 

Обрывками

Витрина

Человек не может быть пустым — он заполнен тысячью мелочей, образующих его жизнь и его самого. Другое дело, что для нас, глядящих на него, эти мелочи могут составлять пустоту. Просто однажды ты случайно влетаешь лбом в стеклянную витрину магазина и с удивлением понимаешь, что она есть. Или не влетаешь.

Из прошлого.

В созвездии Большой Медведицы есть звезда Бенетнаш (Алькаид), что означает «предводитель плакальщиц». Как-то я случайно указала именно эту звезду (пальцем в небо), когда меня попросили выбрать любую, чтоб она стала «моей». Только после узнала название. Не промахнулась — истинно моя.

О книгах

Орхан Памук, «Новая жизнь».

Орхан лауреат Нобелевской премии по литературе за 2006 год, посему, все мои излияния вряд ли имеют хоть какой-то вес. Однако, «Новая жизнь» писалась с 1992-1994 года, о чём автор любезно сообщает в конце повествования, не знаю, впрочем, зачем — может, чтоб лучше просматривалась временная перспектива.

Про главное. В общем, для меня вся книга ни о чём. Точнее, из всех составляющих её страниц, можно выделить малую часть, суть которой сводится к тлетворному влиянию Запада на турецкую самобытность и к ностольгической тоске по этой самой самобытности у второстепенных персонажей (после, и у самого героя) , к четным попыткам её сохранить. Всё. Остальное, для меня, не ясно зачем заваренная каша. То есть, если эту кашу, составляющую треть книги, извлечь, оставив последнюю часть — ничего радикально не изменится. Причём, останется что-то вроде воспоминаний любых поколений выросших детей о приятных мелочах, обрамляющих их юные годы. Единственная разница — тут воспоминания турецкие. И, видимо, поэтому не тронувшие меня, оставившие безучастной к безжалостному воздействию времени на вещи и людей. Грубо говоря, когда мой знакомый, лет на 7-8 меня старше, проведший детские годы ещё в СССР, помнящий всю эту «советчину», с любовью и трепетом придаётся рассказам о своём дошкольном прошлом и с яростью о том как всё после развалили — вот, примерно, это и есть суть «Новой жизни» Памука.

Про кашу. «Каша» же включает в себя прочтение некой книги (под тем же названием «Новая жизнь»), поиски Ангела, описанного в этой книге, намёк на романтику случайной смерти (которая есть исключительно в автокатастрофах, преимущественно автобусных — там-то, в момент перехода в новую жизнь и наивысшего счастья выживших на фоне смерти, появляется Ангел). Ко всему, здесь же одержимая влюблённость главного героя  (которая, да простят мне, похожа на обычное —  или весьма экзальтированное — пубертатное влечение) в ангелоподобную девушку, влюблённость,  не получившая развязки и разрушившая герою жизнь. Непринятие собственного «я» и, как следствие, неприкаянность. В общем, у меня сложилось впечатление, что у главного героя вместо души — дырка. Эту дырку он охотно заполняет воспоминаниями об отвергнувшей его возлюбленной, книгами и той самой главной книгой, лихо изменившей его жизнь. Делает он это для того, чтобы разобраться в себе ( что парадоксально, но типично) и в жизни. И…ничего у него, конечно, не выходит. И вот, когда он осознаёт, что мистического-то ничего в жизни (кроме цикличности событий, то есть, совпадения случайных факторов в нужном порядке) нет, а дома его ждут жена (с которой ему, оказывается, нравится заниматься любовью, хоть она и не та, которую он всегда желал/любил, но так и не получил) и маленькая дочка. Короче говоря, когда жизнь вдруг становится прекрасна сама по себе, тем, что она есть; прекрасна сотней обыденных мелочей; полна бесхитростного смысла — шмяк! И в автобус врезается грузовик. И герой видит того самого Ангела, которого искал всё время, но ему уже не хочется «ни переходить в новую жизнь, ни умирать». И он умирает.

Напоследок. Честно признаюсь, что добили меня обращения а-ля «милый читатель», «мой внимательный читатель», построение диалога с читающим в целом. «Вы уже предположили…», «Прежде чем читатель с осуждением отбросит книгу…» и тому подобное, подходящее скорее для сказки и детских спектаклей, чтобы, вовлекая ребёнка, поддерживать его интерес к происходящему. Взрослым подобное не нужно. И, да, непонятные для меня отсылки к Чехову, точнее, упоминание А. П. с намёком на некое с ним родство повествования (сюжета, атмосферы и прочее). Непонятные по причине того, что для меня все попытки установить хоть какие-то общие точки не увенчались успехом.

Итого, да здравствуют медовые петушки на палочке, железные машинки с заводным ключом, шипучие напитки в пакетиках и иные мелочи,  любимые вами в детстве, которого не вернуть.

про себя/ (тихо)

Для меня все люди делятся на два типа: простые и сложные. Простые не мучают себя вопросами о смысле их бытия, значимости в жизни, занимаемом в ней же месте, предназначении и прочее, и прочее. Посему, живётся им куда легче и лучше, ибо ничто, кроме насущных (реально существующих) проблем их не посещает/интересует. Где выгодней купить, что приготовить на ужин, размер зарплаты, когда и на ком жениться — вроде того. Их не терзает бренность бытия, её бессмысленность, им не кажется, что жизнь проходит зря, если у них есть, так скажем, минимальный набор желаемого: семья (как факт состоявшегося запечатления себя для будущего — есть кому всё после себя оставить) и работа (как факт некой значимости для общества/общего дела) — всё, они счастливы. Сложные же люди делают всё то, что не делают простые, плюс: то, что простые делают, — чем, в результате, ну очень осложняют собственную жизнь.  И, не знаю, то ли тут дело в несоответствии восприятия себя с тем, что есть ( в подсознательном ощущении, что всё впустую), то ли в том, что это ощущение вообще возникает (то есть, человек осознаёт: тратить жизнь, пребывая в булочниках — не для него, он способен быть творцом). Подозреваю, что сейчас одарила всех сложных людей тщеславием. Но это не так. И не в похвале, достатке, статусе и славе дело. А в ощущении того, что ты нужен (как для простых людей, так и для сложных). Каждый ищет и хочет лишь того, на что ему хватает сил. И сложные люди, зачастую, очень несчастливы тем, что этих самых сил у них хватает только на осознание, а дальше им не достаёт либо решительности, либо поддержки, либо уверенности в себе. Простым быть проще. И, как говорится, с пустою головою легче прыгать по земле.

Засим — всё.

Небесная.